nansyenspb (nansyenspb) wrote,
nansyenspb
nansyenspb

Categories:

Марина Филипповна Ходорковская: «Я долго была молодой!» ...

Оригинал взят у lewsil в Марина Филипповна Ходорковская: «Я долго была молодой!» ...
... до слёз...

Зоя Ерошок, "Новая Газета", 06.08.2014

Marina Chodorkovskaja-1

Май 2014. Кораллово, на пороге дома
Дмитрий Муратов — «Новая Газета»

У внутреннего человека поведение убедительнее слов. Хотя и слова его не бывают скомпрометированными или обесцененными. По одной простой причине: голос совести этого человека никогда не дает петуха.

Как удается человеку, который живет в меру максим, пробуждать в нас ответное чувство? Об этом идет речь в нашем проекте «Максимы».

Максимы Марины Филипповны Ходорковской

№ 1. «Распространение жизни»

В лицее я работаю бабушкой. «Распространение жизни» на пустые незаполненные глаза — это моя самая важная работа. И вот счастье: детские глаза перестают «пустеть», а мальчик, потерявший родителей при землетрясении, мальчик, который целый год не мог улыбнуться, вдруг засмеялся. Он засмеялся, а все вокруг заплакали. Воспитатели, учителя, нянечки, поварихи, уборщицы. И разнеслось по лицею: «Леша улыбнулся! Леша засмеялся!» Леше одиннадцать лет тогда было. А сейчас он уже окончил Институт нефти и газа. Солидный молодой человек. Это только один из сотен эпизодов лицейской жизни. И это мой «ответ Керзону».

№ 2. Нельзя быть пленником жалости

Мне как-то в самом начале, когда Мишу только посадили, звонит подруга и говорит: «Давай я сейчас к тебе приеду, вместе поплачем». Я сразу осекла: «А вот э т о г о не надо!» Нельзя быть пленником жалости к себе.

№ 3. Стихи помогают, как люди

Стихи помогают, как люди. Даже сильнее. Весь первый суд над сыном — а это длилось больше года — я просидела с томиком стихов Коржавина.

№ 4. Учтите — судьба с глазами!

Судьба — с глазами. И надо всегда стараться хорошо выглядеть, чтобы она побоялась приставать с гадостями. Ну а если и пристанет — чтоб не сломала. У нас в лицее учился сын генерала Гамова, которого сожгла заживо дальневосточная мафия. Жена генерала тоже пострадала, ей на 80% пересаживали кожу на лице, делали пластические операции и у нас, и в Японии, Миша помогал деньгами, даже уже из тюрьмы, и она восстановилась, и выглядела хорошо, но иногда приезжала в лицей какая-то никакая, и я ее ругала: сделай прическу, накрась глаза, ты — молодая женщина… Нельзя снижать свой внешний уровень. Впрочем, внутренний — тоже.

№ 5. Избегайте экзальтации!

Не выношу экзальтированных, назойливых, прущих напролом, у которых все навзрыд, с нажимом. Люди с внутренними чувствами, даже с самыми открытыми, — они другие. Человек не то что в истерику при людях не должен срываться, даже раздражение свое нельзя демонстрировать.

№ 6. Смирение или терпение?

Смирение не выбирают. Есть ли во мне смирение — не знаю. Терпение — точно есть. Такое упрямое, упорное. За него и держусь.

Первое, что сказала мне при знакомстве: «А я, как и вы, казачка».

Но вообще-то у нее была еще и дворянская кровь.

«Бабушка рассказывала, что было у них имение. В имении ходили и кричали павлины. Бабушка училась в гимназии. В городе. А ее отец приезжал к ней в город повидаться на возке. Возок был такой закрытый, и внутри него находилась отапливающая жаровня, то есть печка, ну чтоб зимой греться. Имение было под Харьковом. Там и родилась моя мама».

У мамы были художественные способности. Одно время мама работала в Большом театре. В мастерских по декорациям. А папа был начальником главка в министерстве. Оно называлось по-разному. То машиностроения, то приборостроения, а в войну и после войны — минометного вооружения. И папа все время был в том министерстве каким-нибудь начальником.

Нет, папа при Сталине не сидел. Миновало. И миновало вот как.

В тридцать седьмом году под Тверью строился большой комбинат. И папу позвали туда главным инженером.

Я родилась в тридцать четвертом, была еще маленькой, но все хорошо помню. Я вообще себя с совсем малых лет помню.

Мы жили на даче. И у нас уже стояли на пороге собранные чемоданы, узелки всякие. Папа уехал устраиваться на тот завод, должен был там получить квартиру и забрать нас с мамой.

И вот однажды просыпаюсь и вижу перед собой папу и очень бледную маму.

Потом уже папа мне рассказал, что приехал он на завод, поселился в гостинице, а ночью его разбудил телефонный звонок. Звонил секретарь то ли райкома, то ли обкома. И сказал очень быстро в телефонную трубку: «Не называй меня по имени. Выскакивай на шоссе, и чтоб через две минуты тебя тут не было». Папа выскочил на шоссе, поймал грузовик и приехал в Москву.

Через какое-то время папа узнал, что тогда, ночью, арестовали всех, связанных с тем заводом. Абсолютно всех. В том числе и того человека, что звонил папе.

А папу не арестовали только потому, что его учетная карточка не успела дойти до отдела кадров. Куда-то ее не туда положили, осечка вышла, и до папы не дошла очередь.

Папа еще долго жил в ожидании ареста. А когда началась реабилитация, пытался найти того человека, что спас его. Долго разыскивал, но не нашел. И очень расстраивался по этому поводу. Папа хотел поблагодарить…»

Когда умер Сталин, и пали лагеря, и народ стал оттуда возвращаться, у Марины Филипповны были знакомые, близкие люди, которые отсидели по десять и более лет.

«Я хорошо помню, как одна женщина говорила: раздевали догола, лазили пальцами и туда, и сюда, во все интимные места, искали там бриллианты, хотели выковырять, ничего, конечно, не находили, но юные девушки после этого вешались.

Так вот, та моя знакомая женщина пыталась спасти этих самых юных и впечатлительных, она говорила им: «Вы думаете, что это мужчины, что это люди, а это не мужчины и не люди. Представьте себе, что это просто животные. Вам же не бывает перед животными стыдно, да?» Так она им говорила, и они затихали, успокаивались и жили…»

А ровно год назад, заполняя анкету «Новой газеты», на вопрос: «Есть ли реалии советской эпохи, по которым вы скучаете?» — Марина Филипповна ответила решительно и жестко, что не скучает ни по каким реалиям советской эпохи.

Очень хотела быть врачом, но у папы случился обширный инфаркт, мама не работала, и после десятилетки она пошла в техникум, проучилась там два с половиной года, и, пока училась, у нее была стипендия шестьдесят рублей, и она помогала своей семье. Потом ее направили на завод счетно-аналитических машин. Через три года перешла на завод «Калибр». Там они с Борисом Моисеевичем Ходорковским и проработали ровно тридцать пять лет.

9 октября 2008 года у Бориса Моисеевича и Марины Филипповны Ходорковских была золотая свадьба.

Marina Chodorkovskaja-2
Фото из архива

«С Борей мы познакомились в техникуме. У меня было много друзей-мальчишек, но о замужестве я ни капельки не думала, ко всем мальчишкам относилась просто по-дружески.

…Боря меня выходил. Буквально. Он ходил за мной по пятам. Я засыпала, а он стоял под моим окном. Я только открывала утром глаза — и первое, что я видела: Боря уже стоит под моим окном.

Он очень хорошо пел. Сейчас, да, тоже хорошо поет, но уже не так, потому что много курит. А раньше у нас в соседнем подъезде жил скрипач, так он говорил, что у Бори такой хороший слух, что если б у него было музыкальное образование, он далеко бы пошел.

А когда Мишу арестовали, у одного из его близнецов, Ильки, вдруг обнаружился слух, и он сам захотел учиться на скрипке».

9 октября 2008 года у Бориса Моисеевича и Марины Филипповны Ходорковских была золотая свадьба. А накануне я попросила их рассказать о том дне, 9 октября 1958 года, когда они поженились. Договорились, что рассказывать будут отдельно друг от друга, а мы опубликуем их воспоминания вперемешку, в абсолютно произвольном порядке. Воспоминания не ограничились только этим днем.

Борис Моисеевич: «Мы учились в одном техникуме. Назывался он Московский приборостроительный. Я — на курс старше. Только пришел из армии.

Мне сказали: «Если хотите — экзамены сдайте. И останетесь на третьем курсе». Забирали ж меня в армию именно с третьего курса. Ну я экзамены — после почти пяти лет в армии — сдал хорошо и стал учиться. А потом увидел Машу.

Она стояла — ну такая интересная девица, в уголочке. (Смущаясь.) Что в ней сразу понравилось? Ну Зой, интересно ж — стоит девчонка, такая вся из себя… А я тоже… только что пришел из армии, вроде ничего был, получше качеством, чем сейчас. (Смеется.) Ну, значит, подклеился к ней и ходил, ходил, ходил.

Всех отшил. За ней многие желающие бегали. Но так как я был молодой и здоровый, то все отвалили. А потом я ей говорю: «Слышь, Маш, давай поженимся». А она: «Нет!» И так все два года: нет! нет! нет! А однажды звоню ей из телефона-автомата, говорим, говорим, говорим, ну обо всем на свете переговорили, больше не о чем вроде, и я опять ей: «Маш, ну давай поженимся». Я думал, опять скажет: нет! А она: «Ну хорошо, я согласна». Я в той телефонной будке прямо и упал…

А уже через много-много лет как-то спросил: «Маш, а чё ты меня выбрала? За тобой же такая толпа поклонников ходила?» А она сказала: «Ты был самостоятельный».

Марина Филипповна: «Да, самостоятельный. А еще: чистый. Другие сразу приставали по-мужски или напивались. А он очень чистый был. Я знала, что везде могу с ним пойти, хоть днем, хоть ночью, и мне нечего бояться, никакого мужского подвоха».

И вот наступил день свадьбы.

Марина Филипповна: «Знаете, это сейчас свадьбы отмечают в кафе, ресторанах. А тогда этого не было. Но у одного нашего знакомого был знакомый в кафе на Кировской, неподалеку от театра «Современник».

И вот мы туда пришли, и там был очень хороший повар, и кухня хорошая. А это такое двухэтажное старое здание, старинное даже. И — высокие-высокие окна.

И вот идет свадьба, а мы видим за этими высокими-высокими окнами стоит очень, очень старенькая старушка. Такая даже не просто интеллигентная, а как будто из бывших, из тех досоветских времен. Она стоит и смотрит. Ненавязчиво, неназойливо. А вроде как засмотрелась, залюбовалась. Мой папа и говорит: наверное, она вспоминает свое дореволюционное детство, а может, свою свадьбу. И папа вышел к ней на улицу и сказал: «Заходите к нам, пожалуйста, я вижу, вы что-то вспоминаете». Она говорит: «Большое спасибо». И зашла, поздравила нас. Мы стали ее за стол сажать. Но она ни в какую. Сказала: «Мне очень приятно, я действительно себя вспомнила. Сто лет уже не видела невесту в белом». И ушла. Наверное, не хотела, чтобы мы подумали, что она поесть пришла. Но я ее запомнила. Она как-то очень по-доброму к нам отнеслась. Как будто благословила».

Борис Моисеевич как-то сказал: «Вспоминая всю эту общую с Машей жизнь, я честно скажу: характеры у нас — в определенном смысле — одинаковые. И вот в каком смысле они одинаковые.

Мы никогда не жаждали денег.

Всегда жалели людей.

И никогда — ни-ког-да! — никому не завидовали».

В 1992 году Михаил Ходорковский сказал отцу:

— Давай организуем в Кораллове небольшой лицей, человек на 20—30. Соберем детей-сирот, их сейчас так много. Займись этим.

— Ты что? С ума сошел? Дети — это ж такая ответственность!

— Будете там с мамой жить и работать.

— Нет!

— Маленьких возьмем.

— Нет!!!

— Я ж тебе говорю: сирот!

— Нет!!!

— А вспомни себя.

Отец Бориса Моисеевича погиб на фронте в самом начале Великой Отечественной. Мама работала на заводе по три смены подряд. А маленький Боря с сестрой Галей бродяжничали, рылись в помойках, просили милостыню в электричках.

В 1994 году в Кораллове был открыт лицей «Подмосковный» — для сирот, детей из социально незащищенных семей, детей «побитых людей», чьи родители погибли в горячих точках, терактах, авиакатастрофах. Здесь учились восемь детей после Беслана, дети после Норд-Оста.

Сегодня в лицее сто восемьдесят воспитанников. Все бесплатно. Ни с кого не берут ни копейки. Почти все выпускники поступают в вузы.

Борис Моисеевич и Марина Филипповна уже отгуляли на первых свадьбах выпускников, у этих выпускников уже родились дети.

В первый день рождения сына, который он встречал в тюрьме (26 июня 2004 года), Марина Филипповна решила купить себе что-то новое, летнее и красивое. Сын к тому времени уже месяцев восемь сидел, но все равно решили его день рождения отмечать.

«Я не привыкла одеваться в бутиках, — сказала она мне в тот день, — не привыкла Мишины деньги тратить. Поэтому поехала на Одинцовский вещевой рынок».

Она тогда была человеком из телевизора. Телевизор наш был еще не так заасфальтирован, как сегодня, и ее часто показывали. Ну она надела черные очки, косынку. Думала, не узнают.

Узнали. Едва вошла на рынок, обступили мелкие торговцы. «Вы — мама?» — спросили шепотом заговорщиков. Так и спросили: вы — мама? Ни чья именно, без имен и фамилий. Она молча кивнула. Не было смысла отпираться.

Выбрала себе летнее платье и костюмчик. Стала платить, чувствует, ей цену назначают гораздо ниже. Сначала не поняла, в чем дело. А мелкие торговцы объяснили: «Мама! Мы делаем вам скидку. Потому что если ваш сын выдержит — до нас очередь не дойдет».

Из анкеты «Новой»:
— Какую книгу вы бы не позволили прочесть своим детям?
Марина Филипповна:
— Историю КПСС.

Кто-то из иностранных журналистов спросил: «У вас много прислуги?» — «Две», — ответила она. И показала им: «Моя левая рука и моя правая».

Приезжаем с главным редактором «Новой» Дмитрием Муратовым в гости к Ходорковским, в их скромный деревянный домик на территории лицея. В коридоре Марина Филипповна, смеясь, предлагает нам тапочки. «Берите, берите, это краденые, из самолетов и поездов, когда к Мишке еду, всегда на память прихватываю».

За десять лет тапочек этих накопилось три десятка: из Краснокаменска, Читы, Сегежи…

2006 год. В поезде Чита — Краснокаменск, вдвоем в купе, ночь. За окнами — мрак. Где-то там урановые рудники.

Поезд идет пятнадцать часов. Не спится. Мы разговариваем, пьем чай. Я осторожно спрашиваю Марину Филипповну: «А вот когда Платона Лебедева арестовали, все ведь было уже ясно, к чему идет… Вы уговаривали сына эмигрировать?» Она: «Уговаривала». Я: «И?» Она: «Сказал: «Я т а м себя не вижу». И, усмехнувшись, рукой — за ночное окно: «Зато з д е с ь себя нашел».

Не помню, в связи с чем, но о чем-то говорили, и она, которая никогда не была хвастлива, тщеславна и честолюбива, сказала горделиво: «Я долго была молодой!» Прямо так — с восклицательным знаком. Вот — не выглядела молодой, не казалась молодой, не ощущала себя молодой… А именно: была молодой! И ведь — чистая правда.

О ее красоте уже все (и я много раз) сказали. Но дело не в красоте как красоте. Есть связь между внешностью и поступками. На этом по определению основано наше чувство прекрасного.

Кто-то верно сказал: «Эстетика индивидуума никогда целиком не сдается на милость трагедии». Это как раз случай Марины Филипповны. У нее была такая сильная эстетика, что никакой трагедии не справиться.

Вот вам пример.

Чтобы разрешили свидание с сыном в Чите или где-то еще — нужно в Москве обратиться с письменным заявлением в прокуратуру (так сначала было), потом в Следственный комитет. Когда разрешение на руках — можно лететь.

Прилетела — адвокат относит разрешение в тюрьму. Там назначают время свиданий. Завтра, допустим, прийти без двадцати два. Ровно без двадцати два Марина Филипповна на контрольно-пропускном пункте. На свидание дается три часа. Но время пошло, как только ее пропустили, как только на КПП она сдала свой паспорт. А дальше — бегом, время уже идет, к начальнику СИЗО, точнее, к его секретарю, тот подписывает пропуск, дальше бегом, бегом, чтоб время не потерять, по территории тюрьмы, через несколько зданий и крутых лестниц, в комнату, где ее досматривают, а потом уже в комнату для свиданий. А на все про все, повторю, три часа. В инструкции даже записано: «три часа с проходом». У Марины Филипповны получалось три часа с пробежкой.

Рассказывала, смеясь: «Иногда я очень хочу в городе в церковь зайти, а не могу. Потому что или церковь, или брюки. В брюках в церковь нельзя, зато по тюремным лестницам мне в них бегать сподручнее».

Вот ведь смешно, а ей было уже далеко за семьдесят.

На свидание в тюрьму или лагерь брала всегда три вещи: очки, валидол и носовой платок. Валидол — если вдруг сердце прихватит, носовой платок — если не выдержит, и очки — чтоб лучше сына рассмотреть.

Обнять при свидании нельзя. Взять за руку — тоже.

Но рассказывая все эти подробности, обязательно добавит: другим еще тяжелее.

Про то, что есть люди, которым хуже, чем ей, всегда помнила.

Как-то в одной тюрьме ее должна была обыскать надзирательница. Обычная процедура. И вдруг эта надзирательница вместо того, чтоб обыскивать, крепко обняла ее, плачет и шепчет на ухо: «Простите…»

Помню, рассказала эту историю, помолчала и произнесла тихо: «Всюду — люди».

За десять лет, что мы общались, я ни разу не видела ее растерянной, унылой, поникшей. Как-то так получалось, что это не мы ее поддерживали, а она нас. Ни одного слова жалобы. Никакого нытья. Не отчаяние — высота.

Она ждала сына из заключения. Дождалась. Не подвела его.

Я любила Марину Филипповну. И начисто забывала об информационном поводе, из-за которого мы познакомились. Потому что она интересна и значительна не как мать своего сына, а сама по себе.

Она из тех, кто «удлиняет перспективу человеческого мироощущения». Кто показывает выход. Предлагает путь из тупика. Не специально, не назидательно, а своим примером. Примером жизни.

Мои несовершенные заметки — в память о ней.

Желание поклониться тени.

«Я работала на заводе инженером. Борис Моисеевич был конструктором. А я — технологом. Конструктор — это что делать. А технолог — как сделать. Я и теперь смотрю на любую вещь и знаю, как ее сделать. Технолог — это человек, который проектирует, как сделать самым дешевым, рациональным способом. Поэтому я и в жизни такая. Всегда заранее все продумываю и точно выполняю. Я организованная, собранная. Правда, раньше все-все успевала, а сейчас уже не так…»

Из анкеты «Новой»:
— Если бы у вас была возможность позвонить в прошлое, кому и для чего вы позвонили бы?
Марина Филипповна:
— Родителям.



Марина Филипповна Ходорковская: «Я долго была молодой!» // Прессцентр Михаила Ходорковского и Платона Лебедева

Tags: A.C.A.B. Нет полицейскому государству!, Люди, Память, внутренняя свобода, новейшая история, общество
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments